Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Швейк

Колонка от 27 сентября

О непробиваемом МВД
П
резидент Медведев дал Министерству внутренних дел две недели на разработку дополнений к законопроекту «О полиции» — людям Нургалиева велено учесть замечания, десятками тысяч поступившие в ходе всенародного обсуждения проекта. Медведев и сам сформулировал несколько предложений, приказав тому же МВД внести их в текст. МВД послушается, но результат едва ли будет радовать: и к содержанию законопроекта, и к процедуре его формирования и обсуждения есть слишком серьёзные вопросы.
Collapse )
https://expert.ru/expert/2010/38/raznoe/
Швейк

Колонка от 19 апреля

О реформе МВД и прочих структур
И
ногда наш парламент всё-таки оказывается местом для дискуссий — пусть и не очень публичных. Нынешний случай привлекает особое внимание, поскольку спор зашёл вокруг президентского законопроекта, каковые, вообще-то, по уже привычному депутатскому присловью, править не принято. Речь идёт об одном из трёх законопроектов, связанных с реформой МВД, — о поправках в УК. Президент предложил, во-первых, дополнить статью об отягчающих обстоятельствах, включив в их число принадлежность к органам внутренних дел, и, во-вторых, сделать неисполнение сотрудником органа ВД приказа отдельным составом уголовного преступления. Эти новеллы вызвали ожидаемо бурную реакцию — и серьёзные возражения. В частности, критический отзыв пришёл в Думу из секретариата Конституционного суда. Оставив разговоры о милицейском лобби в ГД, а равно и о борениях «путинского» и «медведевского» аппаратов тем, кто к таким разговорам склонен, обратимся к сути высказанных возражений.
Collapse )
https://expert.ru/expert/2010/15/raznoe/
Швейк

Колонка от 5 апреля

О недооценке публики
М
ногим наблюдателям не понравилось поведение больших федеральных телеканалов после взрывов в московском метро: и первое сообщение о терактах дали очень неспешно, и отвели новости подобающее место лишь спустя несколько часов, и ничуть не изменили рекламно-развлекательной сетки. Поскольку, например, «Россия 24» и EuroNews, доступные многим отечественным зрителям, начали рассказывать о трагедии сразу и рассказывали подробно, такая скрытность выглядит совсем уж странной. Не хочу здесь гадать о её настоящих причинах, поскольку в ней, помимо заметной бестактности, заключалась и некая польза: меньше прозвучало во всех отношениях лишних слов. Во многих более оперативных СМИ, не говоря уж о вольных просторах рунета, лишних слов хватало — на мой вкус, даже с большим избытком.
Collapse )
http://www.expert.ru/columns/2010/04/05/raznoe/
Швейк

Колонка от 11 мая

О второй силе
К
оторый уже год с конца апреля разыгрываются очередные сеансы двух равно бесконечных дискуссий: надо ли захоронить Ленина — и как правильно относиться к Девятому мая. Одна из них меня, честно говоря, волнует не особенно, другая — много больше, но обе смерть как надоели: каждый год одно и то же, разве что с нарастающим ожесточением. Безрезультатность этих словопрений сама по себе способна заинтересовать и озадачить: а почему, собственно, из столь шумного (и в значительной своей части столь грязного) моря разглагольствований так ничего и не проистекает? Гипотеза: потому, что за ними не видно силы. Какой? Да никакой: ни политической, ни моральной, ни интеллектуальной силы, хотя бы в перспективе способной изменить статус-кво (в первом случае) или сложившиеся тренды (во втором). Так, разговорчики. http://expert.ru/expert/2009/17/raznoe/
Швейк

Колонка от 23 апреля

Об Олейникове
Е
сли нужен информационный повод, повод есть. Вдове Олейникова выдали свидетельство о том, что он умер от возвратного тифа пятого мая сорок второго года — какая-никакая, но памятная дата. Правда, и дата, и диагноз сомнительны: скорее всего, он был расстрелян вскоре после ареста, осенью тридцать седьмого. Летом, когда двое в кожанках выводили его из дома, кто-то из друзей случайно шёл по улице и, не успев понять происходящего, окликнул: «Коля, куда так рано?». Олейников ухмыльнулся. Немало известно «последних слов» поэтов, но более точного, чем олейниковская ухмылка — а после неё его никто не видел, — придумать нельзя. http://www.expert.ru/columns/2007/04/23/raznoe/ Если нужен информационный повод, повод есть. Вдове Олейникова выдали свидетельство о том, что он умер от возвратного тифа пятого мая сорок второго года — какая-никакая, но памятная дата. Правда, и дата, и диагноз сомнительны: скорее всего, он был расстрелян вскоре после ареста, осенью тридцать седьмого. Летом, когда двое в кожанках выводили его из дома, кто-то из друзей случайно шёл по улице и, не успев понять происходящего, окликнул: «Коля, куда так рано?». Олейников ухмыльнулся. Немало известно «последних слов» поэтов, но более точного, чем олейниковская ухмылка — а после неё его никто не видел, — придумать нельзя.
В цирке на льду клоун «не умеет кататься». Он летит по площадке, нелепо размахивая руками, кренясь во все стороны — ну совершенно не стоит на коньках! — но всем зрителям, кроме самых маленьких, понятно, что это работает виртуоз, что клоун сыплет трюками посложнее и порискованнее, чем у его изящных коллег. А детям — просто весело. Так же, только на гораздо более скользком льду, работал Николай Олейников. Он ведёт свой стих (да и какой там стих? половина — вирши на случай, прямо объявленный третий сорт!) будто по ухабам, почти ни одно слово не стоит на своём месте — все втиснуты как-то боком и торчат какими-то самопародирующими гранями. По первым же строкам понимающий читатель безошибочно распознаёт блестящее «умение кататься», но это необязательно: всем — и понимающим, и не понимающим — весело. Только тут ещё и страшно.
Весело — ясно почему. Эти самые боком поставленные слова суть, помимо всего прочего, такой же комический приём, как гэги немого кино: тортом по роже, ведро на голову (и тоже, между прочим, смешат только в виртуозном исполнении; реальное падение какого-нибудь прохожего вовсе не так комично). Прочтёшь: «Лиза! Деятель искусства! /Разрешите к Вам припасть!», или «И я думаю, что согласятся даже птицы /Целовать твои различные частицы», или даже «Неприятно в океане /Почему-либо тонуть» — и не захочешь улыбнёшься. Почему страшно — тоже не очень мудрено понять.
Эти люди, Олейников и его товарищи — Заболоцкий, Хармс, Введенский, взялись за неимоверной сложности работу. Они осознали себя безоружными: в их распоряжении не было слов, пригодных для выражения того, что им нужно было выразить. От слов, имеющихся в литературном арсенале, их тошнило — точнее, не от самих слов, а от неизбежно сопровождающих слова смысловых ореолов — символистских, акмеистских, более давних. «Все слова с ореолами и определившимся знаком ценности выражают не то или не совсем то состояние сознания. Они не точны» (Лидия Гинзбург). Нужно было добиться, чтобы хоть какие-то слова освободились от наслоений и снова стали точны и честны. Олейников был замечательно одарён как будто именно для этой неподъёмной задачи. После какого-то разговора с ним Гинзбург записала для себя: «Олейников один из самых умных людей, каких мне случалось видеть (а уж ей-то много кого случилось видеть, да и сама она была почти непереносимо умна. — А. П.). Точность вкуса, изощрённое понимание всего, но при этом ум его и поведение как-то иначе устроены, чем у большинства из нас; нет у него староинтеллигентского наследия». Кроме того, он был дьявольски остроумен — и необыкновенно, разносторонне зол. Такой человек и взялся, как сказано в манифесте обериутов, смотреть на предметы голыми глазами.
(В сущности, точно такая же задача ждёт добровольцев сегодня, только не в литературной, а в общественной области. У нас тоже на словах всех лексиконов — «демократического» и «патриотического», «либерального» и «государственного», «революционного» и «охранительного» — висит лохматая грязь от долгого и неаккуратного использования адептами соответствующего течения и их оппонентами. Все эти слова уже катастрофически не точны, пользоваться ими тошно — и, в общем, бесполезно. Указания на необходимость нового политического языка иногда встречаются, попыток его создания — почти нет.)
Олейников почти постоянно в поэтических масках. Чаще — пошлый «галантерейный» болван («Половых излишеств бремя /Тяготеет надо мной. /Но теперь настало время /Для тематики иной»), иногда — пошлый высокоумный натурфилософ («Любовь пройдёт. Обманет страсть. Но лишена обмана /Волшебная структура таракана»). Оба начисто лишены слуха, а потому комично перемешивают слова разных смысловых рядов — и оба убеждены, что так и надо, потому что всё на свете — одинаковая дрянь, кроме моих желаний (пошляк) и внимательной классификации (философ), которые тоже дрянь, но в хорошем обществе положено и о дряни говорить «красиво». Их дурьи слова сталкиваются, мешают друг другу, и это действительно смешно, но, присмотревшись, видишь, как понемногу поверх пошлости (и иронии по поводу пошлости, которая сама столь же пошла) высвечиваются блистательно отсутствующие в самом тексте разум и порядочность. А потом вдруг замечаешь, что в тексте стали возникать искомые настоящие слова — так в бурлескном любовном послании за очередной пародийной строфой («От экстаза я болею, /Сновидения имею» и проч.) вдруг идёт: «Вижу смерти приближенье, /Вижу мрак со всех сторон /И предсмертное круженье /Насекомых и ворон». Дальше — снова издёвка («Хлещет вверх моя глюкоза!»), но это уже ничего не меняет: «смерть» и «мрак» прозвучали — по отталкиванию! — точно. Эти слова удалось отмыть — первыми, чему трудно удивиться.
В дальнейшем могли бы отмыться и какие-нибудь более радостные слова, да жизнь не к тому вела. Года с тридцать второго Олейников мрачнеет уже окончательно — и пишет прямо гениальные вещи. Оказывается, возможны пародийные, даже гиньольные реквиемы — как «Надклассовое послание», где за рассказом о горе блохи по фамилии Петрова идёт знаменитое «…Страшно жить на этом свете, /В нём отсутствует уют, — /Ветер воет на рассвете, /Волки зайчика грызут» и проч. — не много в русской поэзии строф страшнее. Как «Таракан», в который так и хочется «вчитать» хоть судьбу родни автора (Олейников был потомственным казаком), хоть предвидение его собственной скорой судьбы: «Его косточки сухие /Будет дождик поливать, /Его глазки голубые /Будет курица клевать». А что улыбка — ухмылка! — оставалась на его губах до самого конца, так человек он был сильный.